Вчера к нам приехала съемочная группа телеканала «Вести». Поскольку у нас большой опыт в выступлениях на радио и ТВ, мы не придали большого значения этому событию. Но после разговора с журналистом, я был, прямо скажем, ошарашен. Оказывается они приехали, чтобы взять у меня интервью по поводу пациентки, которая после пластической операции в другой клинике прошлым летом до сих пор находится в коме.

Ни сам журналист, ни кто-то из его команды не знали никаких подробностей этой трагедии. При этом они считают возможным заявиться наугад в любую клинику, чтобы получить интервью пластического хирурга по поводу конкретной  клинической ситуации.

Естественно,  я сказал о том, что не собираюсь давать оценок этому случаю, т.к. не в курсе дела. Но меня попросили ответить на какие-то общие вопросы. И я, отвечая на них, в очередной раз понял, что любому журналисту главным образом, необходимо получить «жареные» факты.

После этого я отчетливо вспомнил один случай из практики, который произошел с одной пациенткой. Свидетелями его были несколько врачей вместе со мной. И меня пронзила мысль, что миллионы чудес, самоотверженных поступков врачей и медсестер, происходящих  в медицине, остаются забытыми, само-собой разумеющимися. Но даже один негативный факт стараются выдать за общую тенденцию.

Винить в этом некого, кроме нас самих, медиков. Здесь присутствует и страх быть неправильно истолкованными, и элементарная человеческая скромность. Я расскажу этот случай для тех, кто думает, что ситуация в медицине может быть  на 100% просчитанной. Сразу прошу простить меня за нескромность.

Обычный день начала 90-х в Институте хирургии в центре Москвы. После дебатов на утренней конференции поднимаемся в отделение и после осмотра подаем  в операционную на плановую операцию пациентку 42 лет с доброкачественной опухолью левого легкого.  Стандартная процедура установки внутривенного катетера, навешивания датчиков, введение в наркоз, переворот на правый бок, разрез.

Операция в исполнении профессора прошла как всегда, без сучка и задоринки,  очень легко, я бы сказал элегантно и красиво. Профессор снял перчатки, повернулся ко мне и спросил, можем ли мы зашить рану без него. В этот момент анестезиологи сообщили: произошла остановка сердца, и тут же начали реанимационные мероприятия, благо готовиться к ним было не нужно. На пациентке были все необходимые катетеры и датчики, более того, сердце пациентки находилось у нас на обозрении, т.к. рану еще не зашивали.

Я опустил  руку в рану, положил ее на сердце и впервые ощутил, что такое сердце, остановившееся в систолу, т.е. в момент сокращения, сжатия. На ощупь оно выглядело как камень. Я сообщил об этом всем. В этот момент в нашу операционную уже успели сбежаться хирурги-кардиологи из соседней операционной. Услышав мои слова, они сразу сказали, что завести такое сердце почти невозможно.

Далее события развивались как в страшном сне. Интенсивная работа реаниматологов. Дефибрилляции. Попытки кардиологов осуществить ручной массаж. Прямые инъекции в сердце. Все безуспешно. Время вышло. Все отошли от больной. В полной тишине  продолжал работать наркозно-дыхательный аппарат.

Я увидел слезы в глазах операционной сестры, сам не понимал, что мне делать, положил руку на остановившееся каменное сердце и помню, как стал уговаривать его, произнося какие-то слова, поглаживая, сжимая свою руку то над предсердиями, то над желудочками. И вдруг оно заработало.

А дальше, все было так, как-будто ничего и не произошло. Быстренько зашили рану. Перевели пациентку в реанимацию, откуда на следующий день она вернулась в свою палату. Удивительно, но никаких особенностей в поведении или заживлении раны у этой пациентки не наблюдалось. На десятый день ее выписали домой. О произошедшем с ней во время операции ей никто не рассказывал. Больше я ее никогда не видел. Наверное потому, что это были приятные вести.

Это было четыре года тому назад. Я прооперировал пациентку, молодую красивую, цветущую женщину, нашу соотечественницу, проживающую в солнечной Италии. Сделал ей обычное  увеличение груди, выписал из клиники и ждал только на снятие швов.

Но на седьмой день после операции она неожиданно пришла в клинику и сообщила, что со вчерашнего дня у нее высокая температура и распух правый бок. Когда я ее осмотрел, мне, повидавшему немало разных пациентов, стало страшно. Налицо были признаки  анаэробной инфекции.

Дальнейшие события развивались как во сне. Во-первых, ее срочно положили  в отдельную палату, поставили капельницу, а я, передвигаясь быстро по больнице, отдавал распоряжения: срочно готовить операционную,  сообщить администрации о появлении подозрения на опасную инфекцию, изолировать больных и т.д. В мыслях у меня были самые мрачные перспективы. Читать далее →

Каждый год запоминается чем-то особенным. И потом об этом можно думать и вспоминать всю жизнь. Иногда эти события уходят в прошлое, но как только услышишь голос человека с которым они связаны, или кто-то напомнит о них, память начинает восстанавливать картинку и она вдруг становится очень четкой и яркой.

Так было и в этот раз. Прозвучал звонок, я взял трубку и услышал очень характерный мужской голос. Голос человека сильного, но от этого смягчающего его протяжными гласными, которые все-равно захватывают тебя в стальные тиски. Да, это был он, Николай Николаевич, очень сильный, умный, терпеливый, хороший человек.

Когда-то, лет 12 назад, он легко кувыркался на перекладине, гнул подковы, бегал 25 км на лыжах, имел собственное фермерское хозяйство. И тут его  стала посещать боль за грудиной. То во время кросса, то на перекладине подцепит. Он, как человек очень дисциплинированный и грамотный (два высших образования), сразу обратился к врачам. И его по очень солидной рекомендации направили в один из очень серьезных медицинских ведомственных госпиталей.

А там он попал в водоворот обследования, консилиумов, научных программ, в результате чего через неделю ему была выполнена операция: аорто-коронарное шунтирование (АКШ). И все бы ничего, да не стала заживать рана над грудиной. Начался остеомиелит ключиц, грудины и ребер.

К нам в отделение он попал не случайно. В то время мы активно занимались этой проблемой и достигли неплохих результатов. Он по прежнему был подтянут, улыбался, шутил, но, как говорили соседи по палате, по ночам скрежетал зубами, а позже выл от боли. Каждое утро, когда я подходил к нему он протягивал руку и сжимал мою так, что бы я чувствовал, что есть еще порох…

Ситуация была сложная, поэтому ему снова пришлось проходить обследование. Во время одной из диагностических процедур у него случился инсульт, парализовало левую половину конечностей. Слава Богу, речь и память не пострадали. А боли все нарастали. Смотреть на него и слушать сдерживаемые стальной волей жалобы было просто невозможно.

Для решения  вопроса о возможности проведения ему операции, было решено  собрать консилиум в составе директора Института, заведующих отделениями анестезиологии, реанимации, раневой инфекции. Консилиум свое заключение вынес быстро. Директор задал вопрос: сколько времени нужно на проведение операции. Ответ нашего заведующего был прост: не меньше 3-х часов. Спросили заведующего анестезиологией: в течении какого времени возможно проведение наркоза. Ответ был как приговор: не больше 40 минут. Заключение консилиума: неоперабелен.

Когда я вошел в палату, ему уже все было ясно. И вдруг, вместо агрессии, слез или апатии, он стал меня успокаивать. Мол, ничего, подождем-увидим. Но время и инфекция брали свое. Через несколько дней боли стали просто невыносимыми. Наркотики в нашем отделении не использовались принципиально, другие средства были неэффективны. Я понял, что-то надо придумывать. И тут нам повезло.

Директор уехал в командировку, а наш заведующий взял кратковременный отпуск. Я тут же предложил собрать очередной консилиум. Сценарий повторился полностью. Спросили заведующего отделения анестезиологии о максимальном времени проведения наркоза. Ответ был прежний: 40 минут. Спросили меня, сколько времени нужно, что бы выполнить самую простую операцию. Я ответил: минут 40. Получили добро на операцию.

Операция длилась больше 3-х часов. Убрали больше, чем планировали. Повезло, т.к. после удаления ключиц, передних отделов всех ребер, всей грудины, удалось сохранить в целости герметичность плевры с двух сторон. Ночь в реанимации, на следующий день в палате, через две недели домой.

Когда через полгода его привезли для обследования в один из военных госпиталей в США (родственники жены постарались), американские доктора не поверили, что такое возможно. Когда через год-два после операции на ферме с тормозов слетел трактор «Беларусь» и наехал на него, открывающего ворота в гараж, он уперся руками и выскочил из под этого пресса. Когда они с женой пригласили меня на дачу, лет пять назад, я увидел дом, построенный руками Николая Николаевича.

Поэтому я не удивился и в этот раз, когда для предлога пригласить меня в гости, он  сообщил, что построил еще один, зимний дом, куда я могу приехать, чтобы принять от них с супругой новогодние поздравления.