Пластический хирург Таир Алиев

(more…)

Москва - это моя жизнь. Уже сорок лет я хожу по ее улицам, площадям, переулкам. То восхищаюсь красотой исторических мест или маленьким уголком одного из многочисленных парков. То прихожу в восторг от того, что в дебрях центральных улочек через много лет вдруг обнаруживаю ранее незамеченную церквушку. Она никогда не дает места унынию.

Даже в самые трудные периоды жизни, когда просто нет настроения или не к кому пойти, выйдя на улицу, сам того не понимая, попадаешь в поток, круговерть огромного часового механизма, и постепенно начинаешь вращаться, с каждым шагом ощущая себя причастным к ритму города.

Мои первые впечатления от Москвы уже такого далекого семидесятого года. Ясный солнечный летний день. Мы с мамой идем по пыльному, жаркому, очень свободному от людей и автомобилей, какому-то широченному и может быть поэтому кажущемуся несколько ленивым пространству. Это уже потом я буду четко представлять, что это Ленинский проспект.

А тогда мы искали мне школу, а заодно и работу маме. Попутно мама показывала мне какие-то магазины, называя их диковинными для меня именами: “Лейпциг”, “Власта”. Дойдя до улицы Кравченко, казалось что здесь и заканчивается Москва. Но что-то заставило нас пойти дальше, и обойдя огромный пустырь, мы очутились на территории школы-интерната №69, которая и стала для меня пристанищем на долгие 5 лет.

Подружившись с мальчиком из моего класса (как оказалось на всю жизнь), мы ходили к его бабушке и дедушке, которые проживали прямо за оградой нашей школы, в совхозе “Воронцово”. Это сейчас Воронцовский парк и его окрестности считаются элитными местами обитания. А тогда это был самый заурядный сельский пейзаж с осенним бездорожьем, яблоневым садом, посадками клубники, заросшими прудами. Но как же хорошо было учиться и жить именно там. До сих пор сердце щемит, когда проезжаю мимо.

Но есть в памяти воспоминания и картинки Москвы, которые воспринимаются как документальное фото. По выходным интернат не работал. Мы снимали комнату в избе у двух стариков в маленькой деревушке Терешково, таких в то время оставалось еще немного на территории города. Доехав на метро до конечной ( в то время Юго-Западная) надо было сесть на автобус, который шел в Солнцево. По требованию он останавливался у обочины, и мы шли в сторону изб, над крышами которых вился дым из печных труб. Была зима.

Зайдя в дом, я попадал в пространство перед настоящей жаркой русской печью, в углублении которой разогревали чайник или готовили еду, а на ней было место, где можно было и полежать. Возле, на лавках у стен, сидели старик со старухой, оба в коротких валенках, дед в телогрейке без рукавов, бабушка в пуховом платке и байковом халате.

До сих пор мы вспоминаем, как на все вопросы мамы эта пожилая женщина с хитринкой в глазах отвечала: “Все может быть”. Наша комната была глубже, за дверью. Там стояли две кровати и стол с табуретками. Туалет был во дворе. Но меня берегли и заставляли пользоваться ведром. Сейчас это тоже престижный район Москвы.

Потом была бурная и счастливая юность. Поступление в медучилище №7 на Таганке сразу после 8 классов, в 14 лет, раскрыло для меня этот район. Выходя из метро, нередко можно было видеть стоящую рядом с театром красную иномарку В. Высоцкого. Спустившись вниз вдоль Садового, я попадал на Ульяновскую, где по тем временам современнейшее здание училища было для нас, начинающих медиков, и университетом, и просто местом встреч. Оттуда после занятий наши пути лежали или в “Иллюзион” в кино, или на Курский, проводить девушку на электричку, а иногда и в пивнушку в Старосадском переулке.

А еще мне повезло, и на 3-м курсе училища я снимал комнату в коммуналке на Лермонтовской (Красные Ворота), рядом с метро, в самом центре. Балкон из моей комнаты и сейчас подпирают атланты, дом реставрирован. Так как жильцов на одну ванную комнату было человек 10, я с друзьями стал часто ходить в Сандуновские бани, в первый мужской разряд, там была лучшая парилка и две мраморные контрастные ванны. Культура посещения этих бань, описание отдельных персон, среди которых были и известные артисты и много интересного народа, достойны отдельного описания.

После службы в армии, в ноябре 80-го, я вернулся уже в свою квартиру в Большом Саввинском переулке, которую мама получила от работы. До Смоленской 10 мин. ходьбы, до Старого Арбата - 12, рядом Пироговка, Фрунзенская. Правда, поступил на рабфак в 3-й мед, поэтому занятия проходили в Старомонетном переулке, а это напротив Кремля.

Прожив там два года, я уже никогда не смогу считать Москвой то, что находится дальше от Спасской башни, чем Воробьевы горы, Елоховская церковь или Рижский вокзал. Переселившись оттуда в Перово, я лет 10 специально приезжал на Парк Культуры и шел пешком до Смоленки. Мне до сих пор кажется, что люди, идущие по улице в центре города, и говорят и выглядят иначе, как настоящие москвичи.

Я счастливый человек. Я знаю как выглядят настоящие москвичи. При этом, себя я москвичом конечно же не считаю. Я впитал эти образы еще в детстве. Почему-то мама акцентировала мое внимание на людях, которые действительно были москвичами в 3-м, 4-м поколениях. И теперь я почти безошибочно нахожу их в толпе. Чем они отличаются, трудно выразить словами, но зрительно мне все становится ясно. К сожалению, их становится все меньше и меньше. Я понимаю, что это судьба всех больших городов, но смириться с этим фактом мне очень трудно.

Говорить о Москве можно вечно. Сегодня это современный мегаполис, в котором есть все, что душе угодно, со своими плюсами и минусами. Но главное, что сохранилось сердце города, это его многочисленные улочки в центре, Бульварное и Садовое кольцо, отдельные церквушки и монастыри, площади и проспекты. Для каждого из нас она кажется особой, понятной только ему. И дай Бог, чтобы было больше людей, которые с гордостью станут произносить: “Моя Москва!”

См. Моя Москва. Фотоальбом.

Свои первые честно заработанные рубли я стал получать в первом классе, когда еще учился в музыкальной школе при консерватории в Баку. Просто я поставил условие родителям, что заниматься скрипкой дополнительно с репетитором буду только за один металлический рубль.

Желание зарабатывать пришло тоже очень быстро. Но советская система надежно оберегала детей от эксплуатации. В 14 лет я захотел устроиться садовником в ботанический сад Академии наук, но меня  прогнали.

В 16 я уже знал, что зарабатывать можно по разному. На станции «Москва-товарная» можно было разгружать втроём весь день вагон с сахарным песком (мешки по 50 кг.) за 25 рублей на брата. И здесь же можно было разгрузить вагон с чешской сантехникой за 3 часа (комплект по 18 кг.) и получить по 47 рублей.

В 17, приняв решение остаться в Москве на лето, чтобы зарабатывать по 90 рублей за ночную работу санитаром в больнице, я случайно попал в «Чародейку», где в это время готовились к Всесоюзному конкурсу парикмахерских услуг.

За несколько визитов к парикмахерам (после бессонной ночи в больнице), где мою голову мыли и стригли нежные женские ручки и неделю фантастического пребывания в городе Минске в компании мастеров и манекенщиц, с ежедневными пиршествами в ресторанах и персональной «Волгой», я получил по приезду в Москву сразу 830 рублей (моя мама получала тогда по 102 рубля в месяц).

Потом была работа на скорой помощи, где в числе прочих «прелестей» был один случай, запомнившийся на всю жизнь. Нас вызвали констатировать смерть одинокой бабушки в коммунальной квартире на Малой Бронной. Никто из соседей не знал ее полного имени. Мы с доктором стали  искать какие-нибудь ее документы.

В обстановке полной нищеты, я брезгливо разглядывал пачки вафель, лежащие на подоконнике, как вдруг, услышал сдавленный голос доктора. Увиденное мною еще долго не стиралось из памяти. Доктор держал поднятым за угол старый мягкий матрас, под которым  плотно друг к другу стояли ребром пачки 25 и 10 рублевых купюр, которые заполняли всё пространство полутороспальной кровати, ограниченное прибитыми со всех сторон досками. Мы смотрели друг на друга и не могли пошевелиться.

Это длилось всего несколько секунд и тут комнату начали заполнять люди в форме и в штатском. Оказывается, до нашего приезда кто-то из соседей позвонил в милицию и сообщил, что бабушку убили. Нам вежливо представились: «Дежурная бригада с Петровки 38», а увидев «заначку», срочно попросили выйти из комнаты.

В эту ночь вся центральная подстанция «03» в Склифе сидела с линеечками и высчитывала, сколько же их там было. По нашим самым скромным подсчетам там могло быть не меньше 700 тысяч рублей. А через несколько дней на другом вызове, где тоже были представители с Петровки, кто-то из наших спросил, сколько же было изъято на Малой Бронной. В ответ прозвучало: «Что-то около 100 тысяч».

В армии мне платили сержантские 13 рублей 40 копеек. За всю службу из дома я не попросил ни копейки. Просто не надо было. Я не курил, а в чепок ходить не любил. На сэкономленные купил перед дембелем себе часы.

Время учебы в институте по заработку делилось на щедрое стройотрядовское лето, когда за 2 месяца можно было заработать больше тысячи рублей, и остальные месяцы, где была скромная стипендия. После того, как меня чуть не прирезал какой-то сумасшедший, забежавший в женское общежитие, которое я охранял, подрабатывать там я перестал.

Особенно запомнились годы ординатуры в Институте хирургии им. А В. Вишневского. Работали мы с утра до ночи. На мне порою было по 20 больных. Уходили в операционную в 10 утра и возвращались  не редко в 10 вечера. Приходили голодные, уставшие, когда единственной возможностью пополнить силы были остатки от больничного ужина или просто сухой хлеб с чаем. За все эти мучения я получал по 90 рублей в месяц. Единственная попытка дать мне взятку закончилась слезами взяткодателя. Это был дед 70 лет, тощий, серый, еле держащийся на ногах после удаления легкого. Когда он протянул мне в коридоре сверток, сказав, что это вся его пенсия, я попросил его купить на нее продуктов и кушать.

А дальше началась перестройка. Меня приглашали в сомнительного вида медицинские центры, куда вечерами предполагалось привозить раненых бандитов, но я отказался. Потратил все свои сбережения на курсы по гомеопатии, надеясь ею кормиться, но это была утопия.

И наконец, настал день, когда ко мне подошел мой коллега по отделению, такой же как я торакальный хирург, который сказал, что последний год не может позволить себе есть мясо, так как вся зарплата уходит на кормежку и учебу сына. Поэтому он предлагает воспользоваться добротой его друга, который занимается производством и установкой металлических дверей. Он предлагает нам после хирургической работы по вечерам устанавливать эти двери.

Я стоял перед ним, а у меня перед глазами была картина: наши черные от металла и масла руки, наутро, перед операцией. И тогда я произнес наверное самые важные слова в своей биографии. Я сказал: «Мы хирурги и должны уметь зарабатывать хирургией».

На следующий день мы отправились с ним пешком по близлежащим больницам. Господь был  милостлив, и в первой же больнице, узнав, что мы выполняем в том числе и пластические операции, нам предложили работу.

Пережив все это, сегодня хочется сказать: «Не теряйте себя на пути к достатку, не опускайте руки если не везет, не гонитесь за призрачным богатством. Получайте удовольствие от работы, вкладывайте в нее побольше души и сил. И тогда вы поймете, что такое деньги.»

Чем запомнились годы в медучилище? Ну конечно же потрясающей пропорцией (900:34). Это соотношение девочек к мальчикам. Но, к сожалению, польза от него была невелика. Как сдружились мы с приятелем на первом курсе с двумя девчонками, так они нас в армию и провожали.

Была очень интересная практика в лучших больницах и институтах Москвы. Уровень преподавания мне и сейчас кажется был гораздо выше, чем в мединституте. И дело не в количестве информации, а в качестве ее подачи.

Наша группа отличалась от остальных только тем, что в ней учились  сразу три юноши. Это был рекорд, за который мы расплачивались полным к нам показным безразличием. И это как-то подтягивало нас. Хотелось казаться лучше, умнее, взрослее.

Именно поэтому я легко согласился провести в группе диспут на тему: «Может ли врач привыкнуть к страданиям больного?» Поразмыслив в течении двух минут, я принял для себя однозначную позицию, выражающуюся в категорическом «нет» и, ни с кем не советуясь, ждал назначенного дня.

После моего заявления этого «нет» в аудитории наступила мертвая тишина и вместо одобрения я увидел на лицах сокурсников сомнения, неодобрение, которое переросло в насмешки. В результате, куратор группы, указав на мою неподготовленность, легко привела пример, сказав, что, если бы хирург не привыкал к страданиям и боли, то он не смог бы выполнить ни одной операции. На этом диспут был завершен.

Прошло  уж 30 лет и 3 года (1976-2009), и я бесконечно благодарен тому училищу, куратору, своим сокурсникам и учителям, что так и не приобрел такой привычки.

Часто ли мы задумываемся, что нам дала та школа, в которой мы учились? Я знаю многих людей, которые при  воспоминании о школьных годах морщатся и не хотят продолжать этот разговор. Мне самому за первые 3 класса пришлось поменять 3 школы, о которых я сейчас и не вспомню.

А придя в 4-й класс, при этом поменяв не только школу, но и город, да что там город, сейчас это другая страна, мне там сразу стало так хорошо, что заболев остро простудой, с высокой температурой, я наотрез отказывался ехать домой, хотя мама и классный руководитель уговаривали меня как могли.

Благо, это была школа-интернат, где мы жили все будни, где у каждого была своя кровать и только нам принадлежащий мир со своим классом, игровой комнатой с настоящим теннисным столом, футбольным полем, зимой превращающимся в каток, с ледяными горками, с огромной территорией, переходящей в Воронцовские сады.

Чем, прежде всего, мне дороги и памятны те школьные годы? Многие наверное усомнятся, но это так. Судьба передала меня, как по эстафете, из рук одного очень сильного человека (это мой дед) в руки другой потрясающей личности, нашего преподавателя русского языка и литературы, нашего бессменного воспитателя (за 5 лет учебы она ни разу не заболела и не оставила наш класс без опеки), Майи Сергеевны Рывкиной.

Это был человек с несгибаемой волей и терпением. Фотографию ее отца, Рывкина Оскара Львовича, расстреляного в 37-м, мы видели  в музее В.И. Ленина, в компании известных революционеров, о чем она осторожно нам сообщила. Ее мать была арестована как жена «врага народа», а Майя Сергеевна воспитывалась  в детском доме.

Отсюда, наверное, ее умение чувствовать себя с детьми непререкаемым авторитетом. Она знала, когда нам организовывать празднование дней рождения, когда танцы, когда КВНы. Она принесла из дома свой телевизор, а это было в то время роскошью, и нарушая распорядок дня школы, разрешала нам смотреть концерты М. Магомаева или игры наших с канадцами.

Особенно мне запомнился случай, когда у нее из сумки пропала зарплата. Она в считанные минуты вычислила виновников, собрала класс и устроила им допрос. Они тут же сознались. После чего она тихим голосом произнесла фразу: «У своих даже в тюрьме не крадут». Не сговариваясь, весь класс перестал видеть этих воров и общаться с ними.

А еще в школе мы познакомились с моим другом всей жизни, по которой уже 40 лет идем вместе. Там мы перечитали  самые интересные книги нашей богатой школьной библиотеки, благо нам их давали на вынос. Три года  занимались боксом в Лужниках. Но самое важное, там мы научились  работать. И уже в 16 лет разгружали вагоны на Москве-товарной. После чего мы знаем цену любого труда.

Неожиданно и быстро промчались 5 лет учебы (школа была 8-летней). Срочно надо было принимать решение, куда идти дальше. Для меня этот вопрос решался просто. По определенным причинам (надеюсь догадываетесь), я мог пойти только туда, куда шла одна моя одноклассница. А она выбрала медучилище.

Первого сентября я стоял на торжественном собрании и выискивал ее в толпе, надеясь сделать сюрприз, но так и не нашел. В учебной части мне сказали, что она забрала документы и пошла в кулинарное. Я тут же потребовал отдать мне мои. Но мне улыбнулись и объяснили, что прием уже закончен и предложили годик поучиться на медика. Это, наверное, был главный подарок, который мне сделала школа.

Из того, что происходит с нами в юности, запоминаются лишь особо важные события. Это первая любовь, удачные поездки, походы. Но иногда запоминаются события, связанные с досадой, некоторым стыдом за собственные недостатки, проблемы, и тем, как мы их решали. Вот об одном из таких случаев я и хочу сегодня рассказать.

Наши счастливые нищие семидесятые годы.  Учусь в школе-интернате на Ленинском проспекте. Всю неделю проводим там, а в субботу после занятий идем домой. Вот тут и всплывают проблемы. В тот раз оказалось, что я вырос из верхней одежды и обуви. Мама работала в ПТУ, поэтому за неимением денег принесла мне с работы казенное черное пальто, которое выдавали ее учащимся, и ботинки для строителей, такие бесформенные, из толстой грубой кожи в пупырышках с заклепками по бокам.

Мне 12 лет. На улице ранняя весна. По воскресеньям мною придуман ритуал. Доехать на 194-м из Бескудниково, где мы жили в то время,  до Новослободской, а оттуда пешкодралом по Каляевской (ныне Долгоруковской) до Садового кольца. Далее по Чехова до улицы Горького. Оттуда по Манежной  и Фрунзе до Нового Арбата. И вот она, цель променада — Московский Дом книги.

В тот день мне особенно не хотелось ни с кем встречаться.  Быстрая ходьба и привычный маршрут по весенней Москве отвлекали от грустных мыслей. Дойдя до любимого магазина, я постоял у прилавков с заветной филателией на втором этаже, оттуда направо, к зарубежной прозе. Денег на желанные марки серии «Живопись» не хватало,  поэтому я купил за копейки одну книгу и отправился в обратный путь.

Дойдя до станции «Арбатская», я  по традиции вошел в метро, с удовольствием ощущая, как устал от прогулки. Теперь надо было снова добраться до автобуса и быстрее попасть домой. Это вместе с очередью на автобус занимало больше часа. Поэтому, проделав такой маршрут, придя домой, хотелось только есть и спать.

Войдя в полупустой вагон метро, я снова в ужасе ощутил всю свою несуразность. Мне хотелось спрятать ноги в нелепых ботинках, чтобы их никто не видел. Я сел спиной к входным дверям, скрестил ноги, положил на колени книгу и посмотрел напротив.

На меня смотрели с вниманием глаза незнакомого мне мужчины, сидящего напротив, светловолосого, лет сорока, интеллигентного, спокойного. Он участливо улыбнулся мне, наклонился  и спросил, что это за книга. Я ответил, что купил ее в Доме книги и протянул ему.

Он взял ее и вдруг произнес фразу, которая стала для меня путеводной. Он очень внятно и как-то убедительно сказал: «Вы будете знаменитым. Я прошу вас, когда это случится, позвоните мне по этому телефону».  Достав шариковую ручку, и записав на обратной стороне обложки книги свой номер телефона, имя, отчество, вернул ее мне, попрощался и вышел из вагона.

Уже сразу после этого я позабыл о всех мелочах, о нелепых пальто и ботинках, о прочих неурядицах. Временами, когда мне становилось очень трудно, я вспоминал этот случай и всегда слепо верил, и сейчас верю, что у меня все будет хорошо. Я до сих пор берегу эту книгу и уверен, что когда-нибудь придет день и я обязательно позвоню по этому номеру и скажу, что у меня все хорошо.

Прошло 36 лет. Я не стал знаменитым. Но тот эпизод дал мне больше, чем любой урок. И теперь мне абсолютно понятно, зачем была нужна эта случайная встреча.

Когда мы познакомились, ей только исполнилось 60. Ее не стало в 76, точно, как нагадала цыганка, когда-то очень давно. Она очень любила футбол и бокс. Конечно, не больше, чем чтение книг, которым она отдавала все свое время.  Ее вкус  к книгам был отточен соцреализмом, который, как сейчас становится понятным, только обострял наше чутье на хорошее чтиво.

У нее был опыт семейной жизни. Не очень счастливый, короткий, без детей.  А потом была очень интересная и любимая работа. Она была операционной медсестрой. Для тех, кто не знаком с этой профессией, можно сказать только одно, это особая каста медиков. Здесь не выживают глупые, ленивые и нерасторопные.

Когда их признают и врачи и другие сестры - это свидетельство высшего доверия. Чтобы заслужить его, надо немало стараться. Но зато потом они сами становятся главными рефери. Ведь именно на их глазах происходит и становление, и рост, и триумф и, порой, падение хирургов. Об этих врачах надо говорить отдельно.

Добившись всего на своей должности, она стала незаменимой для  главного хирурга страны. И он перевел ее на должность своего секретаря. Конечно, об этом по-всякому шептались на всех углах, но между ними были только доверительные, рабочие отношения. Работа была очень интересной, напряженной. Вокруг постоянно роились врачи, ученые, космонавты, государственные деятели, художники и поэты.

Но она среди всех выбрала  одного и была верна ему до конца жизни. Это был высокий, красивый, чуть старше ее, в то время молодой начинающий доктор. Он был женат, у него была дочь и очень сильное увлечение - охота. Может быть поэтому им было так легко найти время для уединения, хотя чаще они вместе с компанией выезжали поохотиться. Отсюда у нее было много интересных историй.

Временами он  уходил из дома и они жили счастливо вместе у нее в маленькой квартирке, которую ей успел выделить ее начальник. А  потом пришел день, и он развелся с женой и полностью переехал к ней. Она переживала и ждала, когда он сделает ей предложение. Время шло, но ожидания не сбывались. И вдруг, в какой-то день он пришел и заявил, что женится на другой женщине.

Он действительно женился. Они не общались какое-то короткое время. Потому что очень скоро он стал приходить снова и оставаться. И все вошло в привычное русло, как когда-то. К ней, в ее однокомнатную квартиру приезжали его и их общие друзья. Они снова выезжали на охоту, работали вместе, читали одни и те же книги.

А потом пришла старость. Она ушла на пенсию из клиники, где они проработали вместе больше 50 лет. Он еще продолжал работать. Они по-прежнему часто встречались, обсуждали все, что происходило там, на работе, по-взрослому ворчали друг на друга. Постепенно его забота переросла в необходимость, так как ей становилось все сложнее ходить и обслуживать себя. А ей по-прежнему нужны были книги и сигареты, без которых она  не представляла себе жизни.

В какой-то момент, ему стало трудно навещать ее часто, ведь и сам был уже не молод. А она уже почти не могла подняться с  постели. И тогда он сказал ей, что перевезет ее в дом престарелых. Она плакала и умоляла оставить ее дома. Но это, действительно, было единственное правильное решение.

Она прожила там не долго. Наверное, потому что  подумала, что прошла любовь.

Вчера к нам приехала съемочная группа телеканала “Вести”. Поскольку у нас большой опыт в выступлениях на радио и ТВ, мы не придали большого значения этому событию. Но после разговора с журналистом, я был, прямо скажем, ошарашен. Оказывается они приехали, чтобы взять у меня интервью по поводу пациентки, которая после пластической операции в другой клинике прошлым летом до сих пор находится в коме.

Ни сам журналист, ни кто-то из его команды не знали никаких подробностей этой трагедии. При этом они считают возможным заявиться наугад в любую клинику, чтобы получить интервью пластического хирурга по поводу конкретной  клинической ситуации.

Естественно,  я сказал о том, что не собираюсь давать оценок этому случаю, т.к. не в курсе дела. Но меня попросили ответить на какие-то общие вопросы. И я, отвечая на них, в очередной раз понял, что любому журналисту главным образом, необходимо получить “жареные” факты.

После этого я отчетливо вспомнил один случай из практики, который произошел с одной пациенткой. Свидетелями его были несколько врачей вместе со мной. И меня пронзила мысль, что миллионы чудес, самоотверженных поступков врачей и медсестер, происходящих  в медицине, остаются забытыми, само-собой разумеющимися. Но даже один негативный факт стараются выдать за общую тенденцию.

Винить в этом некого, кроме нас самих, медиков. Здесь присутствует и страх быть неправильно истолкованными, и элементарная человеческая скромность. Я расскажу этот случай для тех, кто думает, что ситуация в медицине может быть  на 100% просчитанной. Сразу прошу простить меня за нескромность.

Обычный день начала 90-х в Институте хирургии в центре Москвы. После дебатов на утренней конференции поднимаемся в отделение и после осмотра подаем  в операционную на плановую операцию пациентку 42 лет с доброкачественной опухолью левого легкого.  Стандартная процедура установки внутривенного катетера, навешивания датчиков, введение в наркоз, переворот на правый бок, разрез.

Операция в исполнении профессора прошла как всегда, без сучка и задоринки,  очень легко, я бы сказал элегантно и красиво. Профессор снял перчатки, повернулся ко мне и спросил, можем ли мы зашить рану без него. В этот момент анестезиологи сообщили: произошла остановка сердца, и тут же начали реанимационные мероприятия, благо готовиться к ним было не нужно. На пациентке были все необходимые катетеры и датчики, более того, сердце пациентки находилось у нас на обозрении, т.к. рану еще не зашивали.

Я опустил  руку в рану, положил ее на сердце и впервые ощутил, что такое сердце, остановившееся в систолу, т.е. в момент сокращения, сжатия. На ощупь оно выглядело как камень. Я сообщил об этом всем. В этот момент в нашу операционную уже успели сбежаться хирурги-кардиологи из соседней операционной. Услышав мои слова, они сразу сказали, что завести такое сердце почти невозможно.

Далее события развивались как в страшном сне. Интенсивная работа реаниматологов. Дефибрилляции. Попытки кардиологов осуществить ручной массаж. Прямые инъекции в сердце. Все безуспешно. Время вышло. Все отошли от больной. В полной тишине  продолжал работать наркозно-дыхательный аппарат.

Я увидел слезы в глазах операционной сестры, сам не понимал, что мне делать, положил руку на остановившееся каменное сердце и помню, как стал уговаривать его, произнося какие-то слова, поглаживая, сжимая свою руку то над предсердиями, то над желудочками. И вдруг оно заработало.

А дальше, все было так, как-будто ничего и не произошло. Быстренько зашили рану. Перевели пациентку в реанимацию, откуда на следующий день она вернулась в свою палату. Удивительно, но никаких особенностей в поведении или заживлении раны у этой пациентки не наблюдалось. На десятый день ее выписали домой. О произошедшем с ней во время операции ей никто не рассказывал. Больше я ее никогда не видел. Наверное потому, что это были приятные вести.

Это было четыре года тому назад. Я прооперировал пациентку, молодую красивую, цветущую женщину, нашу соотечественницу, проживающую в солнечной Италии. Сделал ей обычное  увеличение груди, выписал из клиники и ждал только на снятие швов.

Но на седьмой день после операции она неожиданно пришла в клинику и сообщила, что со вчерашнего дня у нее высокая температура и распух правый бок. Когда я ее осмотрел, мне, повидавшему немало разных пациентов, стало страшно. Налицо были признаки  анаэробной инфекции.

Дальнейшие события развивались как во сне. Во-первых, ее срочно положили  в отдельную палату, поставили капельницу, а я, передвигаясь быстро по больнице, отдавал распоряжения: срочно готовить операционную,  сообщить администрации о появлении подозрения на опасную инфекцию, изолировать больных и т.д. В мыслях у меня были самые мрачные перспективы.

Добежав таким образом до своего кабинета, чтобы переодеться, я увидел в приемной двух пожилых мужчин, которые скромно стояли возле стойки администратора. Они мгновенно поняли, что у меня что-то случилось. И извинившись за несвоевременный визит, представились: академик РАМТ профессор Машков и ассистент такой-то.

Желание у меня было только одно, быстрее от них избавиться и бежать в операционную, что я и не скрывал. Но профессор как-то очень цепко спросил и тут же предложил помочь мне, если проблемы касаются чьего- либо здоровья.

Мне это показалось насмешкой и я стал извиняться за то, что не смогу задержаться даже на минуту, т.к. речь идет об  анаэробной инфекции. А он спокойно произносит: «Мы вам сейчас поможем». Тут уже я просто остолбенел и спрашиваю: «Вы что, хирурги? Как вы мне можете помочь? Я уже подаю пациентку в операционную!»

Профессор попросил выделить угол моего стола для ассистента, сам присел возле и стал задавать мне наивные вопросы. Спросил, как зовут пациентку,  попросил назвать дату ее рождения. Благо, история болезни была у меня в руках и я просто положил ее перед ними.

Ассистент тем временем достал какой-то бланк с напечатанной на нем многоугольной звездой, проволочную рамку, которую показывают в передачах про искателей воды или кладов и стал ее вращать над этим листом бумаги.

Через несколько секунд он сообщил, что жизненный потенциал пациентки крайне низкий, около 70. Когда я ехидно поинтересовался, что является минимумом и нормой, мне сообщили, что это 40 и хотя бы 600.

Через пару минут, постоянно вращая рамкой, ассистент сообщил мне, что уже повысил показатели пациентки до 300, что ей уже легче и я могу не волноваться.  Я, опешив, стал предлагать им пройти со мной в палату, от чего они мягко отказались, сказав, что нет никакой разницы, на каком расстоянии от пациента они находятся, а здесь, за столом, им даже удобнее.

Как-бы между делом, мне сообщили, что в роду этой пациентки она последняя, на ком будут сказываться проблемы ее предков, что ее дочери эти проблемы уже не страшны.

Я понял, что только потерял драгоценное время. Вскочил из-за стола, достал из шкафа бутылку какого-то коньяка, вручил ее профессору и стал подгонять своих сотрудников быстрее готовиться к операции. Когда я уже был на пороге кабинета, вдогонку мне прозвучали слова: «Сейчас у нее все нормально, только что-то мешает в правой руке».

Когда я вошел в палату, а прошло не больше 15 минут, как мы с ней расстались, Лена, так ее звали, смотрела на меня своими большими серыми глазами  с улыбкой и сообщила, что ее почти ничего не беспокоит.

Когда я поднял одеяло и посмотрел на то место, где четверть часа назад была огромная подушка отека, розового цвета, с ощущением хруста при прощупывании и высокой температурой, в два раза шире противоположной стороны, мне показалось, что человека подменили. Там оставались лишь несколько розовых пятнышек. И всё!

Тогда я спросил, а что она ощущает, или чувствует. Ответ был как насмешка: «Мне мешает этот венозный катетер в правой руке от капельницы». Я вышел из палаты, не зная, что теперь делать. Удалять имплантат? Зачем? Делать лампасные разрезы на туловище? Ни к чему.

Отменил операцию. Вечером сидел на кухне и путано пытался обрисовать ситуацию домочадцам. Ночь спал спокойно. На утро в палате у пациентки не нашел никаких признаков для беспокойства. На следующий день выписал её домой.

Когда я поинтересовался, позвонив со словами благодарности профессору Машкову, как называется метод или наука, которую он применяет, мне было сказано лишь одно слово. Эниология.

P.S. Сегодня я  позвонил по телефону Евгения Александровича, ассистента профессора Машкова, с очередной проблемой у моих друзей. Мне сообщили, что он тяжело болен. Как бы я хотел, чтобы у меня нашлись способности ему помочь. И больше ничего.