Вчера к нам приехала съемочная группа телеканала «Вести». Поскольку у нас большой опыт в выступлениях на радио и ТВ, мы не придали большого значения этому событию. Но после разговора с журналистом, я был, прямо скажем, ошарашен. Оказывается они приехали, чтобы взять у меня интервью по поводу пациентки, которая после пластической операции в другой клинике прошлым летом до сих пор находится в коме.

Ни сам журналист, ни кто-то из его команды не знали никаких подробностей этой трагедии. При этом они считают возможным заявиться наугад в любую клинику, чтобы получить интервью пластического хирурга по поводу конкретной  клинической ситуации.

Естественно,  я сказал о том, что не собираюсь давать оценок этому случаю, т.к. не в курсе дела. Но меня попросили ответить на какие-то общие вопросы. И я, отвечая на них, в очередной раз понял, что любому журналисту главным образом, необходимо получить «жареные» факты.

После этого я отчетливо вспомнил один случай из практики, который произошел с одной пациенткой. Свидетелями его были несколько врачей вместе со мной. И меня пронзила мысль, что миллионы чудес, самоотверженных поступков врачей и медсестер, происходящих  в медицине, остаются забытыми, само-собой разумеющимися. Но даже один негативный факт стараются выдать за общую тенденцию.

Винить в этом некого, кроме нас самих, медиков. Здесь присутствует и страх быть неправильно истолкованными, и элементарная человеческая скромность. Я расскажу этот случай для тех, кто думает, что ситуация в медицине может быть  на 100% просчитанной. Сразу прошу простить меня за нескромность.

Обычный день начала 90-х в Институте хирургии в центре Москвы. После дебатов на утренней конференции поднимаемся в отделение и после осмотра подаем  в операционную на плановую операцию пациентку 42 лет с доброкачественной опухолью левого легкого.  Стандартная процедура установки внутривенного катетера, навешивания датчиков, введение в наркоз, переворот на правый бок, разрез.

Операция в исполнении профессора прошла как всегда, без сучка и задоринки,  очень легко, я бы сказал элегантно и красиво. Профессор снял перчатки, повернулся ко мне и спросил, можем ли мы зашить рану без него. В этот момент анестезиологи сообщили: произошла остановка сердца, и тут же начали реанимационные мероприятия, благо готовиться к ним было не нужно. На пациентке были все необходимые катетеры и датчики, более того, сердце пациентки находилось у нас на обозрении, т.к. рану еще не зашивали.

Я опустил  руку в рану, положил ее на сердце и впервые ощутил, что такое сердце, остановившееся в систолу, т.е. в момент сокращения, сжатия. На ощупь оно выглядело как камень. Я сообщил об этом всем. В этот момент в нашу операционную уже успели сбежаться хирурги-кардиологи из соседней операционной. Услышав мои слова, они сразу сказали, что завести такое сердце почти невозможно.

Далее события развивались как в страшном сне. Интенсивная работа реаниматологов. Дефибрилляции. Попытки кардиологов осуществить ручной массаж. Прямые инъекции в сердце. Все безуспешно. Время вышло. Все отошли от больной. В полной тишине  продолжал работать наркозно-дыхательный аппарат.

Я увидел слезы в глазах операционной сестры, сам не понимал, что мне делать, положил руку на остановившееся каменное сердце и помню, как стал уговаривать его, произнося какие-то слова, поглаживая, сжимая свою руку то над предсердиями, то над желудочками. И вдруг оно заработало.

А дальше, все было так, как-будто ничего и не произошло. Быстренько зашили рану. Перевели пациентку в реанимацию, откуда на следующий день она вернулась в свою палату. Удивительно, но никаких особенностей в поведении или заживлении раны у этой пациентки не наблюдалось. На десятый день ее выписали домой. О произошедшем с ней во время операции ей никто не рассказывал. Больше я ее никогда не видел. Наверное потому, что это были приятные вести.

Это было четыре года тому назад. Я прооперировал пациентку, молодую красивую, цветущую женщину, нашу соотечественницу, проживающую в солнечной Италии. Сделал ей обычное  увеличение груди, выписал из клиники и ждал только на снятие швов.

Но на седьмой день после операции она неожиданно пришла в клинику и сообщила, что со вчерашнего дня у нее высокая температура и распух правый бок. Когда я ее осмотрел, мне, повидавшему немало разных пациентов, стало страшно. Налицо были признаки  анаэробной инфекции.

Дальнейшие события развивались как во сне. Во-первых, ее срочно положили  в отдельную палату, поставили капельницу, а я, передвигаясь быстро по больнице, отдавал распоряжения: срочно готовить операционную,  сообщить администрации о появлении подозрения на опасную инфекцию, изолировать больных и т.д. В мыслях у меня были самые мрачные перспективы. Читать далее →

Каждый год запоминается чем-то особенным. И потом об этом можно думать и вспоминать всю жизнь. Иногда эти события уходят в прошлое, но как только услышишь голос человека с которым они связаны, или кто-то напомнит о них, память начинает восстанавливать картинку и она вдруг становится очень четкой и яркой.

Так было и в этот раз. Прозвучал звонок, я взял трубку и услышал очень характерный мужской голос. Голос человека сильного, но от этого смягчающего его протяжными гласными, которые все-равно захватывают тебя в стальные тиски. Да, это был он, Николай Николаевич, очень сильный, умный, терпеливый, хороший человек.

Когда-то, лет 12 назад, он легко кувыркался на перекладине, гнул подковы, бегал 25 км на лыжах, имел собственное фермерское хозяйство. И тут его  стала посещать боль за грудиной. То во время кросса, то на перекладине подцепит. Он, как человек очень дисциплинированный и грамотный (два высших образования), сразу обратился к врачам. И его по очень солидной рекомендации направили в один из очень серьезных медицинских ведомственных госпиталей.

А там он попал в водоворот обследования, консилиумов, научных программ, в результате чего через неделю ему была выполнена операция: аорто-коронарное шунтирование (АКШ). И все бы ничего, да не стала заживать рана над грудиной. Начался остеомиелит ключиц, грудины и ребер.

К нам в отделение он попал не случайно. В то время мы активно занимались этой проблемой и достигли неплохих результатов. Он по прежнему был подтянут, улыбался, шутил, но, как говорили соседи по палате, по ночам скрежетал зубами, а позже выл от боли. Каждое утро, когда я подходил к нему он протягивал руку и сжимал мою так, что бы я чувствовал, что есть еще порох…

Ситуация была сложная, поэтому ему снова пришлось проходить обследование. Во время одной из диагностических процедур у него случился инсульт, парализовало левую половину конечностей. Слава Богу, речь и память не пострадали. А боли все нарастали. Смотреть на него и слушать сдерживаемые стальной волей жалобы было просто невозможно.

Для решения  вопроса о возможности проведения ему операции, было решено  собрать консилиум в составе директора Института, заведующих отделениями анестезиологии, реанимации, раневой инфекции. Консилиум свое заключение вынес быстро. Директор задал вопрос: сколько времени нужно на проведение операции. Ответ нашего заведующего был прост: не меньше 3-х часов. Спросили заведующего анестезиологией: в течении какого времени возможно проведение наркоза. Ответ был как приговор: не больше 40 минут. Заключение консилиума: неоперабелен.

Когда я вошел в палату, ему уже все было ясно. И вдруг, вместо агрессии, слез или апатии, он стал меня успокаивать. Мол, ничего, подождем-увидим. Но время и инфекция брали свое. Через несколько дней боли стали просто невыносимыми. Наркотики в нашем отделении не использовались принципиально, другие средства были неэффективны. Я понял, что-то надо придумывать. И тут нам повезло.

Директор уехал в командировку, а наш заведующий взял кратковременный отпуск. Я тут же предложил собрать очередной консилиум. Сценарий повторился полностью. Спросили заведующего отделения анестезиологии о максимальном времени проведения наркоза. Ответ был прежний: 40 минут. Спросили меня, сколько времени нужно, что бы выполнить самую простую операцию. Я ответил: минут 40. Получили добро на операцию.

Операция длилась больше 3-х часов. Убрали больше, чем планировали. Повезло, т.к. после удаления ключиц, передних отделов всех ребер, всей грудины, удалось сохранить в целости герметичность плевры с двух сторон. Ночь в реанимации, на следующий день в палате, через две недели домой.

Когда через полгода его привезли для обследования в один из военных госпиталей в США (родственники жены постарались), американские доктора не поверили, что такое возможно. Когда через год-два после операции на ферме с тормозов слетел трактор «Беларусь» и наехал на него, открывающего ворота в гараж, он уперся руками и выскочил из под этого пресса. Когда они с женой пригласили меня на дачу, лет пять назад, я увидел дом, построенный руками Николая Николаевича.

Поэтому я не удивился и в этот раз, когда для предлога пригласить меня в гости, он  сообщил, что построил еще один, зимний дом, куда я могу приехать, чтобы принять от них с супругой новогодние поздравления.

Настали такие времена, что увидеть настоящую, искреннюю, открытую, красивую, неподдельную улыбку стало большой редкостью. А вместе с тем, улыбка — это тот самый ключ, который раскрывает сердца, открывает любые двери, устраняет преграды.

Вот один из примеров, который до сих пор вызывает у меня улыбку и ощущение комфорта. Стою на перекрестке неравнозначных дорог. Мне по правилам приходится дожидаться момента, пока не проедут все стоящие там автомобили. Поток машин, двигающихся по главной дороге в обоих направлениях, нескончаем.

И вдруг вижу, как этот поток останавливается и водитель огромного, красивого, новенького черного «Крайслера», улыбаясь, рукой показывает дедушке на девятке, что тот может повернуть. Тут начинаю улыбаться я, провожая глазами «Крайслер». Потом поворачиваю голову налево и вижу, как с той же стороны на перекресток выезжает машина ДПС. Мои, еще не успевшие расстаться с улыбкой глаза, встречаются с глазами сидящего за рулем гаишника. И он тоже, начинает улыбаться, тормозит и показывает, что я могу проехать. Приятно до сих пор.

Давайте чаще улыбаться друг другу.

Знаете, есть такой цирковой номер с лилипутами. Это когда среди больших людей на арене появляются маленькие. Эффект — обалденный. Особенно дети в восторге. Но и взрослым часто нравится. Еще нам  доставляет удовольствие, когда юный исполнитель едва касается ногами педалей рояля, а как играет! Лилипутов для этого одевают обязательно в яркие с люрексом костюмы, маленьких музыкантов в классические смокинги или платья. И народ балдеет.

Есть разные сферы деятельности и развлечений. Нам хорошо известно, как должен выглядеть представитель той или иной профессии. И если он плохо соответствует образу, мы зачастую разворачиваемся и уходим, не желая рисковать. Бывает и наоборот, чопорность или излишний шик в облике может нас заставить ретироваться.

Хорошо, когда наш выбор касается турагента или продавца в магазине, можно быстро уйти. Хуже, когда экскурсовода или водителя заказанного заранее такси. Совсем плохо, когда дело касается срочно понадобившейся акушерки или хирурга, если у тебя аппендицит.

Но и здесь, если есть терпение, еще что-то можно успеть сделать. А как быть, если раннее дарование настолько вошло в образ, что вооружившись всякими умными штучками, посетив имиджмейкера и визажиста, окутывая последними наработками НЛП, заставило вас поверить, что Паганини лучше играл на скрипке в детском возрасте, что главные в цирке — лилипуты.

Есть классические рецепты: скрестите ноги, потрите мочку уха и тому подобное. Главное, постараться понять, нужен ли вам этот «цирк». И одно дело, когда вы присутствуете в качестве зрителя, а другое, когда становитесь участником представления.

Я очень люблю цирк! С самого детства. Помню ранние впечатления от аттракциона «12 тигров» с Игорем Кио, и на цирк лилипутов ходил с удовольствием. Теперь с сыном ходим на Запашных или в старый на Цветном бульваре. Цирк — это праздник, это всегда ожидание чуда и всегда его рождение на твоих глазах. Цирк — это много добра и счастья.

Но сегодня нам предлагают и другой цирк. Помню, как когда-то очень давно,шел в переходе на «Комсомольской», даже не шел, бежал. И тут краем глаза увидел, как человек, манипулируя тремя стаканами, предлагает угадать под каким из них лежит шарик. А я уже четко видел, где он лежит. Остановился и показал на него. Шарик действительно оказался там. А когда я, отдав последние 40 рублей, чтобы естественно получить в два раза больше, их лишился, мне стало страшно. Это были деньги на билет до Ростова на Дону, где я работал над кандидатской диссертацией.

Та история закончилась для меня удачно. И хотя ко мне подошли сразу несколько человек, один вид которых не вызывал сомнений в их криминальном прошлом с одной единственной рекомендацией: убираться подобру поздорову, я за несколько секунд понял, что мне может помочь.

Помните, в начале 90-х, события о которых я рассказываю происходили именно тогда, везде сообщали о двух легендарных следователях по «особо важным делам» Гдляне и Иванове. Так вот, я прямо глядя в глаза самого грозного мошенника, безапеляционно заявил, что я племянник Тельмана Хореновича Гдляна (надо же, запомнил на всю жизнь!), и если мне сейчас же не отдадут денег, то от них через 10 минут ничего не останется.

Деньги мне вернули сразу, извинившись, что не могут отдать вместе с премиальными. Вот в таких цирковых представлениях, куда нас вовлекают постоянно, я не рекомендую участвовать.А что навеяло этот рассказ? Да просто прошелся по интернету, естественно по любимой теме. И увидел там подобный «цирк».

Меня всегда интересовало, как могло случиться, что в огромной стране под названием СССР, в больших и малых городах, в школах, университетах, на заводах, крупных производствах и научных институтах на протяжении двух десятилетий с середины 30-х до середины 50-х годов ежедневно исчезали, пропадали, просто уходили и не возвращались люди, а окружающие их соседи, сотрудники, сокурсники и даже родственники ничего не могли сделать, чтобы остановить этот кошмар. Процесс разложения общества всегда начинается после того, как в этом самом обществе появляются признаки стабилизации и кажущегося благополучия. Действительно, что-то стало спокойно. Почему бы не написать какую нибудь кляузу, донос, анонимку на соседа. Вот будет интересно, выкарабкается он или нет.

Читать далее →

В центре Баку, в большой красивой квартире, где можно было потеряться человеку, который не очень знаком с ее устройством, жили-были мои дедушка и бабушка. Из длинной прихожей четыре двери вели в разные помещения. Первая дверь справа от входа, пожалуй, была самой главной в этом доме. Она вела в кабинет деда. Войти туда можно было только по его приглашению. Дед, в то время заведующий кафедрой иностранных языков Азербайджанского Гос. Университета, профессор со знанием семи языков, уходил на работу рано, когда я еще спал. Возвращался он к двум часам. И к этому времени у нас с бабушкой все должно было быть готовым: обед, который мы начинали готовить с утра, да не одно-два блюда, а два первых, два вторых, салаты, зелень, фрукты, десерты и конечно же чай с различными добавками. К его приходу в большом зале с камином и эркером, в центре которого перед окном стояла квадратная кадушка с большой ветвистой пальмой должен был быть накрыт стол, натерты полы. И к моменту, когда он, помыв руки, возвращался из ванной, на столе уже должны были стоять тарелки с едой. Я всегда с удовольствием смотрел, как дед своими очень белыми руками с длинными пальцами красиво брал зелень, хлеб, и очень незаметно с его тарелки исчезало первое блюдо.

Читать далее →